Saturday
23/06/2018
USD: 63.24 (-0.55)
EUR: 73.72 (+0.04)


Назад

2018-05-30 07:31:00
Один человек громит картину, другой врезается в кинотеатр

Один человек громит картину, другой врезается в кинотеатр    25 мая посетитель Третьяковской галереи Игорь Подпорин несколько раз ударил металлическим столбиком ограждения по картине Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван», порвав полотно в трех местах. На допросе Подпорин объяснил, что повредил картину «из-за недостоверности изображенных на полотне исторических фактов», затем признался, что был пьян («Водку не пью, вот и накрыло»), но позже отказался от этих показаний. 
    – Человек приходит в Третьяковку, видит картину Репина – и решает восстановить историческую справедливость. Когда защитники Ивана Грозного рассказывали, каким он был классным царем, можно было предсказать, что дойдет до такой реакции?
    – Я бы не стала преувеличивать. Человек, напавший на картину, не похож на фанатика, вдохновленного чьими-то речами. Жаркий день, выпил, что-то в голове щелкнуло… Связывать психические отклонения с какими-то глобальными процессами надо с большой осторожностью. Не исключено, что мы имеем дело просто с психопатом.
    – Да, но это ведь давно висело в воздухе – Ивана Васильевича несправедливо обвинили, обижают?
    – К тому, что висит в воздухе, имеют отношение не конкретные действия человека, а то, как он их объясняет. То, что кажется ему актуальным в конкретный момент. А по поводу того, почему он использует именно такое объяснение, почему сейчас он идет громить картину, а не убивать, например, гомосексуалов…
    
    – Так ведь и убивать гомосексуалов ходили, когда в воздухе висела эта тема.
    – Ходили. Более того, в суде люди искренне рассчитывали найти понимание и сочувствие, объясняя: да-да, мол, мы хотели убить именно гомосексуалов. Они считали, что это смягчает вину. Но дело ведь не в конкретном случае. Недавно «Медиалогия» проводила исследование, анализировала сотни тысяч сообщений в СМИ относительно разных конспирологических версий. Выяснилось, что за последние восемь лет число теорий заговора сильно возросло. Любых: от заговора производителей лекарств до мирового правительства. И на первом месте, причем с каким-то чуть ли не десятикратным отрывом, оказался заговор историков. Которые нашу историю крадут, интерпретируют неправильно, чтобы очернить наше прошлое. Что это очень распространенная тема, видно не только по прессе, но и по полкам книжных магазинов.
    – Почему заговор историков против прошлого волнует людей сильнее, чем заговор фармацевтов? Вроде фармацевты ближе к телу?
    – Да, ближе. Но средства массовой информации охотнее транслируют высказывания первых лиц, а тем высказываться о фармацевтах как-то не с руки. Они говорят про историю.
    – Почему им про историю «с руки»?
    – Мой коллега Иван Курилла из Европейского университета очень метко заметил, что у нас практически отсутствует политическая дискуссия как таковая и на ее место пришла история.
    
    Все дискуссии, которые в иной обстановке велись бы вокруг партий, выборов и политических взглядов, сейчас ведутся по поводу прошлого. У нас борьба за прошлое заменила политику. Об этом охотно высказываются первые лица, а за ними и все остальные.
    
    – Хорошо, пусть история, но почему именно «заговор историков»?
    – Потому что иначе пришлось бы смириться с тем, что история – нечто хаотичное, а значит, и все окружающее нас – цепочка случайностей.
    – А хочется все объяснить и упорядочить?
    – Конечно! А как иначе человек поймет, как себя вести, как ориентироваться? Что человеку нужна стабильность, видно хотя бы по тому, как быстро изменилось отношение к 1990-м годам. Главная претензия к ним – не только экономический кризис, а отсутствие предсказуемости. Поэтому для большинства главное достоинство нынешней политической системы – ее стабильность. То, чего так не хватало в 1990-е и что наконец-то пришло.
    – Если сейчас такая хорошая стабильность, то какая разница, что было при Иване Грозном?
    – Людей беспокоит противоречивость интерпретаций. И беспокоит не только взрослых. Например, когда прогрессивные учителя на уроках говорят, что есть разные точки зрения на такое-то историческое событие, многие дети спрашивают, какая правильная. То есть стремление к окончательной истине существует. Должна быть какая-то сфера, в которой все понятно, прозрачно и объяснимо. Наличие противоречивых интерпретаций мешает.
    – Это же не может быть свойством какого-то конкретного народа, конкретной страны, это наверняка общечеловеческая черта?
    – Конечно. Теория заговора как нечто вносящее логику и определенность в то, что иначе кажется хаосом, – естественная человеческая потребность. Собственно, любой фильм или спектакль – тоже реализация теории заговора. В заговоре есть драматургия, есть сюжет, есть конфликт между «хорошими» и «плохими», есть результат.
    
    – Почему тогда есть страны, где думают больше о будущем и настоящем, а у нас стремятся упорядочить непременно прошлое?
    – Здесь важно, что стало мейнстримом. У нас в наиболее доступных средствах информации идет дискуссия о прошлом.
    – Но что-то ведь еще требуется, кроме теорий заговора, чтобы человек, например, пошел в картинную галерею, потому что там царя показывают неправильного? Чтобы напал на радиоведущую, выставку разгромил?
    – Я бы не сказала, что здесь есть такая причинно-следственная связь. Но теория заговора прекрасно восполняет нехватку информации. У всех мало времени, мало желания, чтобы разбираться в каких-то подробностях, копаться в каких-то источниках. А заговор все прекрасно объясняет, уже больше ничего не надо делать, это очень удобно. Поток информации накладывается на способность к ее восприятию. И вот человек идет громить картину. А другой, если помните, врезался в машине в кинотеатр.
    – Да-да, потому что другого царя неправильно показывали.
    – Это явления одного порядка. Некоторые искренне прониклись идеей, что есть какие-то антигерои, которые вредят стране через искажение истории, пытаются воздействовать на сограждан в своих злых целях. Здесь нам остается только благодарить… В общем, мы можем радоваться, что такие истории не повсеместны. Пока что такие силовые акции – удел, во-первых, одиночек, во-вторых, психически неуравновешенных индивидуумов. Это не какой-то циничный идеологический расчет. То есть пока такие люди не идут массово громить носителей ненавистных взглядов, не пикетируют факультеты истории и так далее.
    – События развиваются, и такие вещи тоже были. Помните, как поливали зеленкой Людмилу Улицкую и участников «неправильного» конкурса сочинений о войне?
    – Это тоже пока единичные акции.
    – Ничего себе единичные! А погромы на выставках, а мочой поливать?
    – Но мы слышим об этом, знаем и все-таки воспринимаем как отклонение от нормы. О том, что ситуация становится опасной, можно будет говорить тогда, когда какую-нибудь выставку отменят из страха, что ее придут и разгромят.
    – Так ведь и такое уже было. Помните, как кинотеатры боялись показывать «Матильду», опасаясь погромов?
    – А потом все-таки показали. И ничего не случилось. Это говорит о том, что без какой-то подпитки извне люди не находили такого выхода для агрессии. Но вообще, конечно, есть ощущение усиливающегося недоверия, скепсиса, отсутствия понимания и ощущения справедливости происходящего.
    
    – При чем тут Иван Грозный, который пятьсот лет назад умер и от несправедливости уже не защитит?
    – Знаете, у нас и истории-то не знают. То есть единственное, что они знают об Иване Грозном, – как раз то, что он убил своего сына. И что он был деспот и тиран.
    – Поэтому ему надо ставить памятники и нельзя изображать убивающим сына?
    – Да, по данным разных исследовательских центров, от половины до двух третей поддерживают возведение памятников Ивану Грозному. У нас так выстраивается сейчас подача истории: была непрерывная цепочка преемственности от одного правителя к другому. И мысль о том, что во главе страны может быть человек, который народу добра не желает, в голове плохо укладывается. То есть раз мы о правителе не знаем ничего, значит, в нем хорошего было больше, чем плохого. И почему бы тогда не поставить ему памятник?
    – Я бы поставила пострадавшую картину Репина в один ряд не только с нападениями на геев, но и, например, с наклейкой «можем повторить» на машинах: одна и та же, по сути, реакция на информационный фон.
    – Наклейка, конечно, отражает куда более актуальное восприятие, здесь привлекается очень много контекста сразу: и агрессия, и противостояние с другими странами, и ощущение себя победителями. Это гораздо более массовое явление. Может быть, найдется еще какой-то один человек, которому важен Иван Грозный. Но вот противостояние, где мы оказались победителями, – событие, которым обычно считают себя вправе гордиться. Таких событий в настоящем у нас нет. Главное, что нет таких популяризуемых событий. Растет чувство ущемленности и обиженности происходящим сегодня и сейчас, а вместе с ним – желание найти виноватого. И как раз теории заговора предлагают очень логичное и понятное решение для канализации агрессии.
    – Почему ощущение обиды и ущемленности возникло именно тогда, когда страна, как мы знаем, встала с колен, мы самые крутые, всех победили и «можем повторить»?
    – Средства массовой информации переполнены сообщениями о том, что да, мы встали с колен, но как раз за это нас не любят и нам вредят. А в обычной жизни граждане не ощущают, что они «встали с колен». Вот что страна встала – они охотно верят, а что лучше стали медицина, образование – не верят. И для того чтобы объяснить, почему так происходит, им и предлагаются разные версии.
    – Могут ли социологи уловить активизацию какой-то дискуссии и предсказать, какая будет реакция? Скажем, когда началась кампания популяризации Ивана Грозного, можно было сказать, что в итоге кто-нибудь захочет восстановить историческую справедливость в Третьяковке?
    – Вообще считается, что академические социологи ничего не предсказывают. Они говорят о тенденциях. На человека влияет та норма, которая подается как приемлемая и нормальная. Не на то, что они думают, а на то, что они считают возможным выразить публично. В этом смысле, например, высказывания депутата Милонова придали некую легитимность действиям, которые в норме считаются неприемлемыми. В 2011 году журналист Николай Троицкий был уволен из РИА «Новости» за гомофобное высказывание в ЖЖ о гей-параде в Берлине. Прошло три года – и в суде обвиняемые говорили, что убийства геев оправданны. Потому что через высказывания публичных персон расширились рамки допустимого и возможного.
    
    С 1989 года в соцопросах мнение о гомосексуалах постепенно смещалось от того, что их нужно сажать, к тому, что надо лечить, и наконец, к тому, что их надо оставить в покое. Это не значит, что большинство стало считать гомосексуальность нормой. Но доминировать стала такая точка зрения. Потом у нас начали педалировать эту тему. И все поняли, что их прежние чувства к геям никуда не делись, а эти самые границы допустимого расширились.
    
    – Вы несколько раз повторили, что пока такие нападения, как на картину Репина, – единичные акции. Как это будет развиваться дальше, какие вы видите новые тенденции?
    – Пока у нас не наступит улучшения экономической ситуации, не будет роста межличностного доверия. Есть такое понятие – радиус доверия. И в 2000-е годы, когда росло экономическое благополучие, народ, согласно опросам, стал больше доверять незнакомым. Сейчас уровень такого доверия падает, зато растет доверие к друзьям и семье. То есть радиус доверия уменьшается. Европейские и американские исследования 1970-х годов показывают, что чем короче радиус доверия – тем менее экономически успешна страна. Когда спрашивали, кто более успешен экономически, большинство отвечало, что тот, кто не доверяет окружающим. А на самом деле наоборот: те, кто доверяет другим, материально более успешны. И действительно, те, у кого лучше материальное положение, по опросам, склонны больше доверять окружающим. Здесь есть причинно-следственная связь: большая открытость миру способствует большим достижениям.
    – Какой-то замкнутый круг: чем ты беднее – тем недоверчивее, но чем недоверчивее – тем беднее.
    – Конечно. В развитых странах было потрачено так много усилий на то, чтобы базовое доверие в обществе было глубже. Это же не только доверие между людьми, но и между людьми и государством, это представление об открытости государства и его подотчетности обществу.


Оригинал новости